veniamin1 (veniamin1) wrote,
veniamin1
veniamin1

Ги де Мопассан. Эта свинья Морен.

Этот пост из моего сообщества на Тифаретнике Книги для читателей

                                                      Ги де Мопассан.
                                                      Эта свинья Морен


-------------------------------------------------------------------


Ги де Мопассан. Собрание сочинений в 10 тт. Том 2. МП "Аурика", 1994
Перевод А.Н. Чеботаревской
Примечания Ю. Данилина
Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, февраль 2007
-------------------------------------------------------------------

I

— Друг мой, постой, — сказал я Лябарбу, — ты только что опять произнес: "Эта свинья Морен". Почему, черт возьми, я ни разу не слыхал, чтобы, говоря о Морене, не
называли его свиньей?
Лябарб, ныне депутат, вытаращил на меня глаза:
— Как, ты не знаешь истории Морена, и ты из Ля-Рошели?
Я признался, что не знаю истории Морена. Тогда Лябарб потер руки и начал рассказ.
— Ты ведь знал Морена и помнишь его большой галантерейный магазин на набережной Ля-Рошели?
— Да, помню.
— Отлично. Так вот в 1862 или 1863 году Морен отправился на две недели в Париж, может быть, ради удовольствия или ради некоторых похождений, но под предлогом запастись новым товаром. Ты знаешь, что
значит для провинциального торговца провести две недели в Париже. От этого огонь зажигается в крови. Каждый вечер какие-нибудь зрелища, мимолетные знакомства с женщинами, непрерывное возбуждение ума.
Тут теряют рассудок. Ничего уже не видят, кроме танцовщиц в трико, декольтированных актрис, полных икр, пышных плеч, и все это — стоит только руку протянуть, а между тем нельзя, невозможно прикоснуться.
Едва удается разок — другой отведать какого-нибудь блюда попроще. И приходится уезжать все еще раззадоренному, с возбужденным сердцем, с непреодолимой жаждой поцелуев, которые только пощекотали вам губы.
Морен находился именно в таком состоянии, когда взял билет до Ля-Рошели на экспресс, отходивший в восемь сорок вечера. Взволнованный и полный сожаления, прохаживался он по большому вестибюлю Орлеанской
железной дороги и вдруг остановился, как вкопанный, при виде молодой женщины, целовавшей старую даму. Она приподняла вуалетку, и Морен в восхищении пробормотал:
— Черт возьми, какая красавица!
Простившись со старушкой, она вошла в зал ожидания, и Морен последовал за нею; затем она прошла на платформу, и Морен снова последовал за нею; потом она вошла в пустое купе, и Морен опять-таки последовал
за нею.
С экспрессом ехало мало пассажиров. Паровоз свистнул, поезд тронулся. Они были одни.
Морен пожирал ее глазами. На вид ей было лет девятнадцать — двадцать; это была белокурая, рослая, со смелыми манерами молодая особа. Укутав ноги дорожным пледом, она вытянулась на диванчике, собираясь
спать.
Морен спрашивал себя: "Кто она?" — и тысячи предположений, тысячи планов мелькали в его голове. Он говорил себе: "Столько ходит рассказов о приключениях на железных дорогах. Быть может, и мне предстоит
одно из таких приключений. Кто знает? Удача приходит так внезапно. Быть может, достаточно только быть смелым. Ведь сказал же Дантон: "Дерзайте, дерзайте, всегда дерзайте"? Если не Дантон, так Мирабо.
В конце концов это неважно. Да, но у меня-то как раз не хватает смелости, вот в чем загвоздка! О! Если бы знать, если бы можно было читать в чужой душе! Держу пари, что мы ежедневно, не подозревая,
проходим мимо ьблестящих случаев. А ведь ей было бы достаточно сделать всего лишь движение, намекнув, что она только и ждет..."
И он принялся строить планы, которые могли бы привести его к победе. Он представлял себе начало знакомства в рыцарском духе: мелкие услуги, которые он окажет спутнице, живой, любезный разговор,
который закончится объяснением, а оно, в свою очередь... тем самым, что ты имеешь в виду.
Между тем ночь проходила, а очаровательная девушка продолжала спать, пока Морен обдумывал, как произойдет ее падение. Рассвело, и вскоре солнце бросило с далекого горизонта первый луч, длинный и
яркий, на спокойное лицо спящей.
Она проснулась, села, взглянула в окно на просторы полей, затем на Морена и улыбнулась улыбкой счастливой женщины — ласково и весело. Морен вздрогнул. Сомнений быть не могло, улыбка
предназначалась ему; она была тем скромным приглашением, тем желанным знаком, которого он так долго ждал. Эта улыбка означала: "До чего вы глупы, до чего вы наивны, какой вы простофиля, если торчите,
как пень, на своем месте со вчерашнего вечера. Взгляните-ка на меня: разве я вам не нравлюсь? А вы сидите всю ночь наедине с хорошенькой женщиной, как дурак, не осмеливаясь ни на что".
Она продолжала улыбаться, глядя на него, начала даже смеяться, а он растерянно подыскивал подходящую фразу, старался придумать подходящий комплимент или хоть несколько слов, все равно каких. Но
ничего не находил, ровно ничего. Тогда, с дерзостью труса, он подумал: "Будь что будет — рискну". И вдруг, не говоря ни слова, ринулся вперед, простирая руки и алчно выпятив губы, схватил ее в объятия.
Одним прыжком девушка вскочила, испуская вопли ужаса, крича: "Помогите". Она распахнула дверцу купе, звала на помощь и, перепуганная до безумия, пыталась выпрыгнуть, в то время как ошалевший
Морен, уверенный, что она выбросится на рельсы, удерживал ее за юбку и восклицал, заикаясь:
— Сударыня... О!.. Сударыня!
Поезд замедлил ход и остановился. Двое служащих бросились на отчаянные призывы молодой женщины, которая упала к ним на руки, пролепетав:
— Этот человек хотел... хотел... меня... меня...
И она лишилась чувств.

Поезд находился на станции Мозе. Дежурный жандарм арестовал Морена.
Когда жертва его грубой выходки пришла в себя, она дала показания. Власти составили протокол. И несчастный торговец только к вечеру добрался домой; его привлекли к ответственности за оскорбление
нравственности в общественном месте.

II

В то время я был главным редактором газеты Светоч Шаранты и виделся с Мореном каждый вечер в Коммерческом кафе.
На следующее утро после своего приключения он пришел ко мне, не зная, что делать. Я не скрыл от него своего мнения:
— Ты просто свинья. Так себя не ведут.
Он плакал: жена его побила; он уже видел, как торговля его приходит в упадок, обесчещенное имя забрасывают грязью, а возмущенные друзья перестают ему кланяться. В конце концов мне стало жаль
Морена, и я позвал своего сотрудника Риве, веселого и находчивого малого, чтобы узнать его мнение на этот счет. Он посоветовал мне переговорить с прокурором — одним из моих друзей. Я отправил Морена
домой, а сам пошел к этому чиновнику.
Я узнал, что оскорбленная девушка — мадмуазель Анриетта Боннель, ездившая в Париж за дипломом учительницы; у нее не было в живых ни отца, ни матери, и она проводила каникулы у дяди и тетки,
скромных буржуа в Мозе.
Положение Морена осложнялось тем, что дядя подал в суд. Прокурорский надзор соглашался прекратить дело, если жалоба будет взята обратно. Этого-то и следовало добиться.
Я возвратился к Морену и застал его в постели, больного от волнения и горя. Жена, костлявая, рослая, разбитная баба, ругала его беспрерывно. Она провела меня в комнату, крича мне прямо в лицо:
— Пришли полюбоваться на эту свинью Морена? Вот он, голубчик!
И она стала перед кроватью, подбоченившись. Я объяснил положение вещей, и Морен взмолился, чтобы я разыскал эту семью. Поручение было щекотливое, тем не менее я взялся его исполнить. Бедняга не
переставал твердить:
— Уверяю тебя, что я ни разу не поцеловал ее, ни разу. Клянусь тебе!
Я ответил:
— Это не меняет дела, все равно ты свинья.
Затем я взял тысячу франков, которые он передал мне для расходов по моему усмотрению.
Однако, не решаясь отправиться один к родственникам девушки, я попросил Риве сопровождать меня. Он согласился при условии, что мы выедем немедленно, так как на другой день вечером у него было
спешное дело в Ля-Рошели.
Два часа спустя мы звонили у двери деревенского домика. Нам открыла красивая девушка. Вероятно, то была она. Я тихонько сказал Риве:
— Черт возьми, я начинаю понимать Морена!
Дядя, г-н Тоннеле, оказавшийся как раз подписчиком Светоча и нашим горячим политическим единомышленником, принял нас с распростертыми объятиями, приветствовал, радостно жал руки в восторге оттого,
что видит у себя редакторов своей газеты. Риве шепнул мне на ухо:
— Я думаю, что дело этой свиньи Морена нам удастся уладить.
Племянница удалилась, и я приступил к щекотливому, вопросу. Я намекнул на возможность скандала и указал на неминуемый ущерб, который причинила бы девушке огласка подобного дела: никто ведь не
поверит, что все ограничилось только поцелуем.
Дядюшка, очевидно, колебался, но ничего не мог решить без ведома жены, которая должна была вернуться только поздно вечером. Внезапно он воскликнул с торжеством:
— Постойте, мне пришла в голову превосходная мысль; я оставлю вас у себя. Вы оба у меня пообедаете и переночуете, а когда приедет жена, я надеюсь, мы поладим.
Риве сначала воспротивился, но желание вызволить из беды эту свинью Морена заставило и его согласиться принять приглашение.
Дядя встал, сияя, позвал племянницу и предложил нам погулять по его владениям, прибавив:
— Серьезные дела — на вечер.
Риве завел с ним разговор о политике. Я же очутился вскоре в нескольких шагах позади них, рядом с девушкой. Она поистине была очаровательна, да, очаровательна!
С бесконечными предосторожностями я заговорил с нею об ее приключении, намереваясь обеспечить себе союзницу.
Но она ничуть не казалась смущенной и слушала меня с таким видом, словно все это ее очень забавляло.
Я говорил ей:
— Подумайте, мадмуазель, о всех неприятностях, которые вас ожидают! Вам придется предстать перед судом, выносить лукавые взгляды, говорить перед всеми этими людьми, рассказывать публично о
печальной сцене в вагоне. Между нами, не лучше ли было бы вам вообще не поднимать шума, осадить этого шалопая, не зовя служащих, и просто-напросто перейти в другое купе?
Она рассмеялась:
— Вы правы! Но что поделаешь! Я испугалась; а с перепуга уже не до рассуждений! Когда я поняла все происшедшее, я очень пожалела о том, что закричала, но было уже поздно. Подумайте только, что
этот болван набросился на меня, словно исступленный, не сказав ни слова, и лицо у него было, как у сумасшедшего. Я даже не знала, что ему от меня нужно.
Она смотрела мне прямо в глаза, не смущаясь, не робея. Я сказал себе: "Ну и бойкая же особа! Становится понятно, почему эта свинья Морен мог ошибиться".
Я отвечал шутя:
— Послушайте, мадмуазель, вы должны признать, что он заслуживает извинения: невозможно же в конце концов находиться наедине с такой красивой девушкой, как вы, не испытывая совершенно законного
желания поцеловать ее.
Она рассмеялась еще громче, сверкнув зубами.
— Между желанием и поступком, сударь, должно найтись место и уважению.
Фраза звучала смешно и не совсем вразумительно. Внезапно я спросил:
— Ну, хорошо, а если бы я вас поцеловал сейчас, что бы вы сделали?
Она остановилась, смерила меня взглядом с головы до ног, затем сказала спокойно:
— О, вы, это — другое дело!
Я хорошо знал, черт побери, что это другое дело, так как меня во всей округе звали не иначе, как "красавец Лябарб", и мне было в то время тридцать лет. Но я спросил:
— Почему же?
Она пожала плечами и ответила:
— Очень просто! Потому что вы не так глупы, как он. — Затем прибавила, быстро взглянув на меня: — И не так безобразны.
Не успела она отстраниться, как я влепил ей в щеку звонкий поцелуй. Она отскочила в сторону, но было уже поздно.

Большие Бульвары. Театр Варьете. (1880-1890) Жан Беро_Это время и атмосфера работ Мопассана
Большие Бульвары. Театр Варьете.
(1880-1890) Жан Беро. Это время и атмосфера работ Мопассана


Затем сказала:
— Ну, вы тоже не стесняетесь! Советую только не возобновлять этой шутки!
Я принял смиренный вид и сказал вполголоса:
— Ах, мадмуазель, я лично от души желаю предстать перед судом по тому же делу, что и Морен.
Тогда она спросила:
— Почему такое?
Я перестал смеяться и взглянул ей прямо в глаза.
— Потому что вы одна из самых красивых женщин. Потому что для меня стало бы патентом, титулом, славой то обстоятельство, что я пытался вас взять силой. Потому что, увидев вас, все бы говорили:
"Ну, на этот раз Лябарб не добился того, чего добивается обычно, но, тем не менее, ему повезло".
Она снова от души рассмеялась:
— Ну и чудак же вы!
Не успела она произнести слово "чудак", как я уже держал ее в объятиях, осыпая жадными поцелуями ее волосы, лоб, глаза, рот, щеки, все лицо, каждое местечко, которое она невольно оставляла открытым,
стараясь защитить остальные.
В конце концов она вырвалась красная и оскорбленная.
— Вы грубиян, сударь, и заставляете меня раскаиваться в том, что я вас слушала.
Я схватил ее руку и, несколько смутившись, шептал:
— Простите, простите, мадмуазель. Я вас оскорбил, я был груб! Но что я мог поделать? Если бы вы знали!..
И тщетно старался придумать какое-нибудь извинение.
Немного помолчав, она сказала:
— Мне нечего знать, сударь!
Но я уже нашелся и воскликнул:
— Мадмуазель, вот уж год, как я люблю вас!
Она была искренне изумлена и подняла на меня глаза. Я продолжал:
— Да, мадмуазель, выслушайте меня! Я не знаю Морена, и мне нет до него никакого дела. Пусть его отдадут под суд и посадят в тюрьму; мне это совершенно безразлично. Я увидел вас здесь год тому назад;
вы стояли вон там, у решетки. Взглянув на вас, я был потрясен, и с тех пор ваш образ не покидал меня. Верьте или не верьте — все равно. Я нашел вас очаровательной; воспоминание о вас завладело мною;
мне захотелось снова увидеться с вами, и вот я здесь под предлогом уладить дело этой скотины Морена. Обстоятельства заставили меня перейти границу; простите, умоляю вас, простите!
Она старалась прочитать правду в моем взгляде, готовая снова рассмеяться, и прошептала:
— Выдумщик!
Я поднял руку и произнес искренним тоном (думаю даже, что говорил вполне искренне):
— Клянусь вам, я не лгу.
Она сказала просто:
— Рассказывайте!
Мы были одни, совсем одни; Риве с дядей исчезли в извилинах аллей, и я принялся объясняться ей в любви пространно и нежно, пожимая и осыпая поцелуями ее руки. Она слушала мое признание, как нечто
приятное и новое, не зная хорошенько, верить мне или нет.
В конце концов я действительно почувствовал волнение и поверил в то, что говорил; я был бледен, задыхался, вздрагивал, а моя рука между тем тихонько обняла ее за талию.
Я нашептывал ей в кудряшки над ухом. Она совсем замерла, отдавшись мечтам.
Потом ее рука встретилась с моей и пожала ее; я медленно, но все сильнее и сильнее трепетной рукой сжимал ее стан; она больше не сопротивлялась, я коснулся губами ее щеки, и вдруг ее уста встретились
с моими. То был долгий-долгий поцелуй; и он длился бы еще дольше, если бы в нескольких шагах за собою я не услышал: "Гм-гм".
Она бросилась в чащу. Я обернулся и увидел Риве, подходившего ко мне.
Остановившись посреди дороги, он сказал серьезно:
— Ну-ну! Так-то ты улаживаешь дело этой свиньи Морена?
Я отвечал самодовольно:
— Каждый делает, что может. А как дядя? От него добился ты чего-нибудь? За племянницу я отвечаю.
— С дядей я был менее счастлив, — объявил Риве. Я взял его под руку, и мы вернулись в дом.

III

За обедом я окончательно потерял голову. Я сидел рядом с нею, и наши руки беспрестанно встречались под столом; ногой я пожимал ее ножку; наши взгляды то и дело встречались.
Затем мы совершили прогулку при луне, и я нашептывал ей все нежные слова, какие мне подсказывало сердце. Я прижимал ее к себе, целуя поминутно, не отрывая своих губ от ее влажного рта. Впереди нас о
чем-то спорили дядя и Риве. Их тени степенно следовали за ними по песку дорожек.
Вернулись домой. Вскоре телеграфист принес депешу: тетка извещала, что приедет только завтра утром, в семь часов, с первым поездом.
Дядя сказал:
— Ну, Анриетта, проводи гостей в их комнаты.
Пожав руку старику, мы поднялись наверх. Сначала она проводила нас в спальню Риве, и он шепнул мне:

— Небось, не повела нас раньше в твою комнату.
Потом она проводила меня до моей постели. Как только она осталась со мной наедине, я снова схватил ее в объятия, стремясь затуманить ее рассудок и сломить
сопротивление. Но она убежала, как только почувствовала, что слабеет.
Я лег в постель крайне рассерженный, крайне взволнованный, крайне смущенный, зная, что не усну всю ночь, и припоминал, не совершил ли я какой-либо неловкости, как вдруг в мою дверь тихонько постучались.
Я спросил:
— Кто там?
Еле слышный голос ответил:
— Я.
Наскоро одевшись, я открыл дверь: вошла она.
— Я забыла спросить вас, — сказала она, — что вы пьете по утрам: шоколад, чай или кофе?
Я бурно обнял ее, осыпая неистовыми ласками, и бессвязно повторял:
— Я пью... пью... пью...
Но она выскользнула из моих рук, задула свечу и исчезла.
Я остался один, в темноте, разъяренный, ища спички и не находя их. Отыскав их наконец и почти обезумев, я вышел в коридор с подсвечником в руке.
Что мне было делать? Я не рассуждал больше; я шел с тем, чтобы найти Анриетту; я ее желал. И, не думая ни о чем, я сделал несколько шагов. Но вдруг меня осенила мысль: "А если я попаду к дяде?
Что мне ему сказать?.." Я остановился; голова была пуста, сердце сильно билось. Через несколько секунд я нашел ответ: "Черт возьми! Да скажу, что искал комнату Риве, чтобы поговорить с ним о
неотложном деле".
И я стал осматривать двери, стараясь угадать, какая из них ведет к ней. Но никаких признаков, которые бы могли помочь мне, не находил. Наугад я повернул ручку одной из дверей. Открыл, вошел...
Анриетта, сидя на постели, растерянно смотрела на меня.
Тогда я тихонько запер дверь на задвижку и, подойдя к ней на цыпочках, сказал:
— Я забыл попросить вас, мадмуазель, дать мне что-нибудь почитать.
Она отбивалась, но вскоре я открыл книгу, которую искал. Не скажу ее заглавия. То был поистине самый чудный роман и самая божественная поэма.
Едва я перевернул первую страницу, она предоставила мне читать сколько угодно; я перелистал столько глав, что наши свечи совсем догорели.
Когда, поблагодарив ее, я возвращался в свою комнату, крадучись волчьим шагом, меня остановила чья-то сильная рука, и голос — то был голос Риве — прошептал у меня над ухом:
— Так ты все еще не уладил дела этой свиньи Морена?
В семь часов утра она сама принесла мне чашку шоколада. Я никогда не пил такого. Этим шоколадом можно было упиваться без конца, так он был мягок, бархатист, ароматен, так опьянял. Я не в силах был
оторвать губ от прелестных краев ее чашки.
Едва девушка вышла, как появился Риве. Он казался немного взволнованным и раздраженным, как человек, не спавший всю ночь, и сказал мне угрюмо:
— Знаешь, если ты будешь продолжать в том же духе, ты испортишь дело этой свиньи Морена.
В восемь часов приехала тетка. Обсуждение дела длилось недолго. Было решено, что эти славные люди возьмут свою жалобу обратно, а я оставлю пятьсот франков в пользу местных бедняков.
Тут хозяева стали удерживать нас еще на день. Предложили даже устроить прогулку для осмотра развалин. Анриетта за спиной родных кивала мне головой: "Да, да, оставайтесь же!" Я согласился, но Риве
упрямо настаивал на отъезде.
Я отвел его в сторону, просил, умолял, твердил ему:
— Послушай, Риве, голубчик, сделай это для меня!
Но он был словно вне себя и повторял мне прямо в лицо:
— С меня достаточно, слышишь ты, вполне достаточно дела этой свиньи Морена!
Я принужден был уехать вместе с ним. То была одна из самых тяжелых минут моей жизни. Я охотно согласился бы улаживать это дело всю жизнь.
В вагоне, после крепких немых прощальных рукопожатий, я сказал Риве:
— Ты просто скотина!
Он отвечал:
— Милый мой, ты начинаешь меня дьявольски раздражать.
Подъезжая к редакции Светоча, я увидел ожидавшую нас толпу... И чуть только нас завидели, поднялся крик:
— Ну, как, удалось вам уладить дело этой свиньи Морена?
Вся Ля-Рошель была взволнована происшедшим. Риве, дурное настроение которого рассеялось в дороге, едва удерживался от смеха, заявляя:
— Да, все уладилось благодаря Лябарбу.
И мы отправились к Морену.
Он лежал в кресле, с горчичниками на ногах и холодным компрессом на голове, изнемогая от мучительной тревоги. Он непрерывно кашлял чуть слышным кашлем умирающего, и никто не знал, откуда это у него
взялось. Жена бросала на него взоры тигрицы, готовой его растерзать.
Увидев нас, Морен задрожал, его руки и колени затряслись. Я сообщил:
— Все улажено, пакостник; не вздумай только начинать сначала.
Он встал, задыхаясь, взял обе мои руки, поцеловал их, как руки какого-нибудь принца, заплакал, чуть не потерял сознание, обнял Риве и даже жену, которая, однако, одним толчком отшвырнула его в кресло.
Морен никогда уже не оправился от этой истории; пережитое им волнение оказалось чересчур сильным.
Во всей округе его называли теперь не иначе, как "эта свинья Морен", и прозвище вонзалось в него, словно острие шпаги, всякий раз, как он его слышал.
Когда на улице какой-нибудь мальчишка кричал: "Свинья", — Морен невольно оборачивался. Друзья изводили его жестокими насмешками, спрашивая всякий раз, когда ели окорок:

— Это не твой?
Он умер два года спустя.
Что касается меня, то, выставляя свою кандидатуру в депутаты в 1875 году, я отправился однажды с деловым визитом к новому нотариусу в Туссер, к метру Бельонклю. Меня встретила высокая, красивая, пышная
женщина.

— Не узнаете? — спросила она.
Я пробормотал:
— Нет... не узнаю... сударыня.
— Анриетта Боннель.
— Ах!
И я почувствовал, что бледнею.
А она была совершенно спокойна и улыбалась, поглядывая на меня.
Как только она оставила меня наедине с мужем, он взял меня за руки и так крепко пожал их, что чуть не раздавил.
— Уж давно, сударь, я хочу повидать вас. Моя жена мне столько о вас говорила. Я знаю... да, знаю, при каких прискорбных обстоятельствах вы с нею познакомились, и знаю также, как безупречно, деликатно,
тактично и самоотверженно вели вы себя в деле... — Он запнулся, а затем прибавил, понизив голос, точно произнося непристойность: — ...в деле этой свиньи Морена.


                                                      Конец
Tags: 19век, Книги, Мопассан, Секс, Франция, Чтение, Эротика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments